Свидетель

Практикуя Аутентичное Движение и нарративный подход, я не могла не заинтересоваться параллелями, которые есть в этих практиках (наряду со всеми различиями). Одна из них — это позиция свидетеля. 

(Про это у меня есть также более подробная, академическая статья в «Журнале консультативной психологии и психотерапии», здесь можно скачать).

lordre-du-contre-ut-klee.1217952294

Я не буду здесь пересказывать идеи этих подходов и давать исчерпывающего описания процесса свидетельствования в каждом из них (для краткого знакомства: НП, АД). Мысли вслух по мотивам некоторых идей.

Хочу начать с цитаты  Барбары Майерхоф — антрополога, чьи работы оказали влияние на свидетельствование в нарративном подходе. Она работала с сообществами пожилых евреев в США в 70-х — 80-х годах: людьми, которые жили в условиях изоляции, разорванности отношений и преемственности во времени на фоне событий ХХ века. В процессе работы родились «Definitional Ceremonies»  — встречи, где люди рассказывали истории своей жизни и слушали друг друга.

После долгих лет работы с пожилыми людьми я подумала: «Отсутствие слушателя равноценно лишению права быть рожденным». Все истории сотворения — это истории отделения; все истории сотворения говорят о рождении сознания: мы не рождены и не осознаем себя, пока кто-то другой не посмотрит на нас. Адам не существовал, пока у него не было Евы, чтобы сказать «А, вот ты где».

Так что же, если второй половины недостаёт, если она утрачена, что человеку делать со своей историей? Что происходит с человеком без слушателя, без этого естественного права быть рожденным, без доступа к осознанию себя? Тогда необходимо добывать его, необходимо устроить сцену. И это может быть плохая сцена, это может быть уродливая сцена — но это сцена, а у сцены есть свидетель. (…)

Самое тяжёлое бремя, которое может нести человек — это груз воспоминаний, когда они, неразряженные и неосуществленные, свидетельствуют о том, что он — жил, и чего ему это стоило. (…)

И если одна половина трагедии – не быть услышанным и увиденным, то другая её половина – не быть слышащим и видящим.

Stories as equipment for living. Last talks and tales of Barbara Mayerhoff // The University of Michigan Press, 2007, pp 21-22

bm

Здесь звучит первая идея: идентичность, переживание и осознание себя — даны в отношениях. Есть что-то, что недоступно в изоляции, этого нет внутри меня — это создается в процессе встречи с другим.

Проблема в том, что в современном обществе существует мало практик, где такая возможность представлена в подходящей форме. Мы говорим, смотрим, слушаем, выступаем на обозрение других — но редко это дает созидательный, целительный эффект. Да что уж там, далеко не всегда это комфортно и безопасно. Быть увиденным может быть опасно по многим причинам: это привычка с детства, создаваемая, например, культурой общения в семьях и образовательных учреждениях.

Психотерапия, с её безоценочным принятием и конфиденциальностью — как раз одно из пространств, где эта привычка может меняться (по идее, а так разное можно встретить). Однако в обозначенных мной практиках есть важные отличия: это не отношения терапевт-клиент,  принципы заложены в структуру самой практики,  задача ведущего — поддерживать её. Более того, они дают  возможность занимать позицию свидетеля. Всё это делает процесс более демократичным, с возможностью менять позиции и работать в группе равных.

klee-carnival-in-the-mountains-1924

Итак,  оба подхода, каждый в согласии со своей траекторией,  исследовали ответы на вопрос: какого способа быть — и быть в отношениях —  недостает современной культуре?

В Аутентичном Движении баланс  между  сознанием и телом, между «Быть движимым» и  «Я двигаюсь» — уравновешивают доминирование сознательного, конролирующего начала западной культуры. Критический пафос нарративного подхода помогает увидеть доминирующие интерпретации и речевые структуры. Таким образом создается не просто пространство для движения или рассказа — а для такого движения и такого рассказа, которые труднодоступны где-то ещё, в доминирующих социальных контекстах. Так становится возможным предъявление «альтернативной» стороны, признание непризнанного, схватывание ускользающего. И для этого нужен тот самый другой: присутствие свидетеля делает проявленными и соединенными разные грани идентичности.

Вообще слово «свидетель» несет известные негативные коннотации. Я люблю рассказывать историю, как на одной из групп по Аутентичному Движению участник спросил: «Всё ОК, но зачем надзиратели?». Хотя в этом слове есть смысловые оттенки доказательства, подтверждения, своего рода участия (которых нет в слове «наблюдатель», например). «Зритель» — развлекательно. Может, «смотритель» — в тренде? Впрочем, я совершенно привыкла к слову «свидетель» в первую очередь в этом позитивном качестве. Может, это помогает — учиться не помещать автоматически в фигуру другого функцию оценки и контроля.

1305502722_jester-1924

Собственно, да — каким является этот свидетель? В общих чертах я бы сказала так: он скорее не делает нечто специальное, а наоборот —  не делает многое из того, что привычно. Не пытается оценивать (в том числе позитивно), интерпретировать, сравнивать, учить и подбадривать, каким бы то ни было образом повлиять и поменять. Но что остается, если всего этого не делать?

Тут есть ещё такая идея: чтобы быть способным встретить,  чтобы научиться быть соединенным с другим — нужно для начала научиться отделять его и себя.  В Аутентичном Движении (как практике, выросшей из психоаналитического подхода) этот процесс описывается через понятие «присваивания проекций».  Во-первых, как свидетель я стремлюсь быть внимательным к конкретным движениям и словам другого — не приписывая им дополнительных значений и смыслов, не давая других имен. В нарративной практике делается похожее. Их называние, повторение, включение в описание — возвращает проявлениям человека и фрагментам его опыта выпуклость и ценность. В обоих подходах действует принцип: «Каждый человек — эксперт по своему собственному опыту«.  Во-вторых, как свидетель я могу воспринимать эти проявления другого только через призму себя: своего тела, чувств, истории, ценностей. Поэтому в процессе свидетельствования я могу их замечать, отделять, уточнять: наблюдая другого, я могу стать более ясным для самого себя.

Есть ещё несколько важных аспектов именно с точки зрения роли свидетеля. Здесь мы подошли к одному из различий между подходами. В нарративной практике акцент всё же помещен на рассказчика — свидетели выступают поддержкой, аудиторией. И это, как правило, единственная встреча такого рода. В Аутентичном Движении (в первую очередь благодаря работам Джанет Адлер) особый акцент помещён именно на взаимосвязь отношений между движущимся и свидетелем, развитие позиции «внутреннего свидетеля», сознания свидетеля — и для этого важна регулярность, долгосрочность практики (на постструктуралистски настроенного читателя словосочетание «внутренний свидетель» может действовать наподобие красной тряпки — так вот, всё это прекрасно концептуализируется через теорию Губерта Херманса, но не будем в это сейчас углубляться).

Ой, увлеклась; если кратко: свидетельствуя другого человека, я учусь свидетельствовать себя. Или, следуя классике, порядок другой — всё начинается с интериоризации фигуры свидетеля: когда другой свидетельствует меня, я становлюсь способным свидетельствовать себя (за уточнение спасибо А.Гиршону — кстати, вот его пост на близкую тему).

Т.е. у меня развивается способность занимать позицию наблюдения, не вовлекаясь целиком в те или иные процессы и отношения, не идентифицируясь с происходящим. Здесь узнаваемы восточные философские традиции; Аутентичное Движение может рассматриваться как духовная практика. Нарративный подход — про социальное измерение. Впрочем, Б. Майерхоф в ‘Number our days’ пишет: «…Повествование может стать связью с собой, с другими или Богом. (…) Тот, кто верит в Бога, рассказывает ему историю».  Занятно, что обе практики содержат черты ритуальности, церемониальности — что по-своему привлекательно в постмодернистском контексте.

1305502677_art-733

Можно сказать, что в этих двух подходах практикуется позиция свидетеля со схожими принципами — но с акцентами на разные уровни опыта — телесный/эмоциональный/образный и нарративный/ценностный. Конечно, там есть масса других, более принципиальных различий — в том числе, тех, которые у меня пока не складываются. Например, некоторая иерархичность в Аутентичном Движении, или избегание «чувства несостоятельности» в нарративном подходе. Но это не так важно; по крайней мере, как мне кажется, практика одного усиливает мою практику другого, расширяет перспективу.

Ах да, и сегодня с нами был, конечно же, П. Клее.

Свидетель: Один комментарий

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s